Тумас Транстрёмер

Тумас Транстрёмер (15 апреля 1931 — 26 марта 2015)

Тумас Транстрёмер (Tomas Gösta Tranströmer) — крупнейший шведский поэт XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе (2011).

Цитаты

Поэзия для меня — противоположность общепринятым, привычным способам взаимодействия с реальностью.

Стихотворение — это сон, в котором я просыпаюсь. Сны и стихи исходят от одной и той же стороны человека. Отчасти они следуют одним и тем же законам.

Я мечтал стать исследователем, путешественником. Нашими героями были Ливингстон и Стэнли, вообще люди такого типа. Всегда собирался в Африку и в другие далёкие страны.
Но в действительности я оставался в Стокгольме, а летом мы ездили на архипелаг и острова, которые представлялись мне раем. После войны я, конечно, хотел поехать за границу и посмотреть мир. Моя мать не была за границей ни разу за всю свою жизнь, но я хотел там побывать.
В 1951 году я побывал в Исландии со школьным другом. Это был сильный опыт. По возвращении оказалось, что я не то чтобы нищий, но денег совсем не было. В 1954 году была опубликована моя первая книга, и я получил за неё премию. Эти деньги я истратил на восточное путешествие — поехал в Турцию и на Ближний Восток, а в то время это были совсем не туристические страны, особенно Турция. Это было настоящее приключение. Сегодняшние молодые люди тоже путешествуют с рюкзаками, как и я когда-то. Но теперь так делают все.
Знакомство с миром стало важным опытом для меня.

Первый поэт, который действительно заинтересовался мной, был Роберт Блай. Думаю, это случилось потому, что он работал в том же направлении, что и я. Он бывал в Норвегии и читал скандинавских писателей и так далее, и он хотел познакомить американцев с тем отношением к природе, которое характерно для скандинавской поэзии. Это очень воодушевляющий опыт, когда тебя переводит кто-то, кто работает так же, как и ты, и такой опыт с переводчиками есть не у всех.

Мне повезло, меня переводили поэты, немного знающие шведский, — когда речь о таком малом языке, это редкая штука. Чаще оказываешься в руках специалиста по языку, который либо не чувствует поэзии, либо вообще ею не интересуется.

Я думаю, даже самый одинокий писатель держит в уме какую-то аудиторию. Она невидима, эта аудитория, и он сам может не знать о её существовании, но она есть — я часто думаю, что она состоит из близких друзей, из людей, которые тебя хорошо понимают.

Погода — это очень важно для всех нас, пишущих стихи, и для всех нас, живущих в Швеции. Очень странный свет. Мы далеко на севере, но из-за Гольфстрима климат довольно мягкий… однако свет — свет арктический, такого больше нигде не бывает. Очень светлые летние месяцы и слишком тёмные зимы.

Мне часто снятся сны, но, к сожалению, я мгновенно их забываю. Но бывают сны настолько яркие, что я могу их продолжать. Они становятся стихотворениями.

Всё приходит изнутри, из подсознания. Это источник всего. У меня есть много средств, позволяющих иметь дело с тем, что даётся мне из глубины, но я никогда не приказываю себе писать о чём-либо. Я пытался так делать. Когда я работал в тюрьме для юных заключённых как психолог, я хотел написать об этом опыте и написал очень амбициозное стихотворение, однако не был удовлетворен им, поскольку оно проистекало из амбиций. В конце концов я смог принять только несколько строк из этого нереального и амбициозного стихотворения о бедных мальчиках в тюрьме. Стихотворение называется «На задворках работы».

В середине работы
Мы начинаем сильно желать зелени
Для этой пустыни, пронзённой только
Тонкой цивилизацией телефонных проводов.

Это единственные строки, оставшиеся от длинного, серьёзного и очень амбициозного стихотворения о тюрьме. Так что я действительно не могу решить, о чём писать, это должно прийти само.

В самолёте мне или слишком скучно, или слишком страшно, и настроения писать там у меня не бывает. Поезда гораздо лучше.

Стихи в прозе — старая европейская традиция, особенно сильная во Франции. Когда в конце сороковых я начал писать, то прочёл книгу, которая оказалась для меня очень важна — «Девятнадцать современных французских поэтов». Там было много стихотворений в прозе — Рене Шара, Элиаде, Реверди… Оказалось, что этот жанр для меня — совершенно естественный.

Поэзия и музыка тесно связаны. Связь эту сложно описать, но она есть, я много имею дело с музыкой — слушаю её и играю сам; это развивает во мне чувство музыкальной формы, которое потом переходит в стихи.

У меня двойственное отношение к преподаванию литературного мастерства. Я не думаю, что можно научить кого-нибудь писать стихи. В этой идее есть что-то странное. Что преподаватель действительно может сделать, так это создать атмосферу, в которой студенты могут взаимодействовать друг с другом как друзья и одновременно как внимательные критики — и такая атмосфера способствует творчеству.
Так это было для меня, когда я начинал писать. У меня были друзья, которые тоже писали, и мы много помогали друг другу, потому что нуждались в своего рода аудитории, способной взглянуть на наши произведения дружески и в то же время глазами читателя, а не только лишь друга.
Когда вы начинаете писать, вас поглощает вдохновение, и вы просто не можете понять, сможет ли читатель испытывать то же. Поэтому полезно встречаться с читателями непосредственно, когда они сообщают о своём мнении. Проблема сочинительства в том, что это работа наизнанку. Она также в том, что всё, превращающееся в текст, должно быть понятно читателю, который подходит к нему с совершенно другим отношением, с холодными глазами и вообще без вдохновения. Поначалу это немного шокирует молодого поэта, потому что он считает естественным, что другие испытывают то же вдохновение, что и он. Так что полезно что-нибудь вынести от дружелюбно настроенных людей, которые в то же время объективны. Однако вы не можете этого вынести от учителя, потому что преподаватель — это авторитет, кто-то, кому вы подчиняетесь. Нужно учиться у равных вам. Задача преподавателя — создать атмосферу, в которой это возможно. И вдохновить всё представление.

Типичный для меня способ писать — особенно когда речь о длинных стихотворениях — собирать их из фрагментов, которые сползаются в одно место, как муравьи в муравейник, куда несут свои заметки и наблюдения. На самом деле аналогия не совсем точная, потому что в муравейнике всё пригодится, а в стихотворении — не обязательно.

Тумас Транстрёмер

Три стихотворения Тумаса Транстрёмера

Апрель и молчание

Весна пустынна.
Бархатно-тёмная канава
ползёт рядом со мной
без отражений.

Единственное, что светится —
жёлтые цветы.

Тень несёт меня
словно скрипку
в чёрном футляре.

Единственное, что я хочу сказать,
блестит вне пределов досягаемости,
как серебро
у ростовщика.

Перевод Алёши Прокопьева

Allegro

Играю Гайдна на исходе чёрного дня
и ощущаю лёгкое тепло в ладонях.

Податливы клавиши. Мягко стучат молоточки.
Звук зелен, весел и тих.

Звук говорит, что свобода есть
и что кто-то не платит кесарю подать.

Засунув руки в карманы Гайдна,
я подражаю тому, кто спокойно смотрит на мир.

Я поднимаю флаг Гайдна, что означает:
«Мы не сдаёмся. Но хотим мира».

Музыка — это стеклянный дом на склоне,
где камни летят, катятся камни.

И катятся камни насквозь,
но оконные стекла целы.

Перевод Александры Афиногеновой

Камни

Камни, которые мы кидали, — я слышу отчётливо,
как они падают — прозрачным стеклом через годы. В долине
растерянно мечется то, что сделано
в эту минуту, крича, от
верхушки кроны к верхушке, замолкая
в воздухе более разреженном, чем сиюминутный, скользя,
как ласточка, от вершины горы
к вершине, пока не достигнет
того плоскогорья, что на самом краю,
у самых границ бытия. Там падают
все наши поступки,
прозрачные как стекло
туда, где нет иного дна,
кроме нас самих.

Перевод Алёши Прокопьева
Подпись Тумаса Транстрёмера

Просмотры 58 , сегодня 1 

Похожие статьи